спецпроект "Профессия – волонтер"
Война закончится, когда это перестанет быть выгодно
Наталья Воронкова
Военные на передовой, которые знают Наталью Воронкову, спорят друг с другом – приедет ли она в очередной раз к ним в длинной юбке и на каблуках. Выигрывает тот, кто считает, что она себе не изменит, даже если предстоит рабочая поездка от Северодонецка до Мариуполя, через утрамбованные военной техникой поля и разбитые асфальтные дороги, понтонные переправы и грязь, смешанную со снегом, в дождь, метель, зимой или летом – не имеет значения.

Она сама говорит, что такая женская экипировка – не просто так, потому что появление в самых горячих точках АТО блондинки в длинном платье и на каблуках, принципиально никогда не надевающей бронежилет и каску, по-особому влияет на военных. Те, кто еще не знает ее, удивляются напористости и осведомленности о ситуации на фронте, те, кто с ней знаком, могут не сомневаться: будет нужна помощь - ее окажут. В ее микроавтобусе внезапно может оказаться рулон пленки, которая точно пригодится только что заступившей на блокпост группе, чтобы хоть как-то укрыться от дождя и снега в промозглых блиндажах. В благодарность за чай у речной переправы, которым угостят военнослужащие, ее команда выдаст коробку печенья. Разведчикам отыщет несколько комплектов термобелья. Дети переселенцев будут сиять от счастья, получив новенький портфель, фломастеры и карандаши.

Нуждающихся на востоке немало – от подразделений ВСУ и отрядов спецназначения до малышни в интернатах и жителей прифронтовой зоны.

Наталья Воронкова, в прошлом – директор отдела маркетинга фармацевтической компании, сегодня – советник заместителя министра обороны Игоря Павловского и со-основатель гражданского объединения "Волонтерская сотня "Доброволя", В рамках спецпроекта "Профессия – волонтер" рассказала "Апострофу" о том, почему, в отличие от многих, не бросает волонтерство, почему, помогая людям в Марьинке, Авдеевке и Красногоровке, все время вспоминает эвакуацию людей из Дебальцево зимой 2015-го; об SMS в своем телефоне, которые хранит в память о тех, кому не смогла помочь, о своей самой тяжелой потере – до сих пор не раскрытом убийстве ее близкого друга и волонтера Эндрю, Андрея Галущенко; о том, как ее семья и она сама справляются с тем, что с 2014 года ей приходится без остановки колесить между Киевом и зоной АТО.
Довоенные будни
Меня всегда было много, и я всегда была достаточно деятельная. И плюс ко всему, я была еще и гипермамой, но с войной я превратилась скорее в отсутствующую маму. Вот уже три года дети растут практически без меня. Сначала было очень тяжело, сейчас дочери уже 15, сыну - 14, мы понемногу наладили контакт, с дочерью точно лучше, с сыном – пытаемся.

Я уже забыла, когда с детьми просто ходила в кино. Они уже привыкли и спрашивают: "Мамочка, ты можешь сейчас разговаривать хотя бы пять минут?" Я говорю, что давай, попробую послушать… И стараюсь выслушать ребенка, даже если в это время рядом идет обстрел.

Часть времени упущена, мне обидно, конечно, что я пропустила первые влюбленности, первые чувства, но я понимаю, что не могу по-другому. Я жертвую собственной семьей, не уделяю достаточно времени своим родителям, иногда забываю спросить элементарное "Как дела?", потому что на меня сваливается такой объем информации, что я постоянно что-то решаю, о чем-то думаю, количество звонков, которые поступают в день, просто сумасшедшее.

Наталья Воронкова
В прошлом – директор отдела маркетинга фармакомпании, сегодня – советник замминистра обороны и со-основатель гражданского объединения "Волонтерская сотня "Доброволя"
Зачем я этим занялась? Это был абсолютный порыв. Во время Майдана я увидела пост в Facebook о том, что нужна горячая еда на Грушевского. Я не очень хороший кулинар, но сварила суп, притащила его на Грушевского в медпункт, спросила, куда его нести, мне говорят: "Девушка, вы уже тридцатая!" И я поняла, что мы не пропадем.

Но оказалось, что быть внутри этого всего гораздо проще, чем сидеть и смотреть по телевизору. Ты себя чувствуешь причастным и видишь, что твои действия приносят пусть маленькую, но пользу. И я стала ездить на Грушевского постоянно, хотя, конечно, ходила на Майдан и до этого.

18 февраля (2014 года) я оказалась в больнице скорой помощи, куда привозили раненых, и стала координировать волонтеров, помог опыт и организаторские способности.

Моя философия – не кричать и не писать в Facebook
Полевой ревизор
В 2014 году волонтеры многое тянули на себе. Моя функция трансформировалась, мне хотелось участвовать в системных изменениях. У нас ручное управление работает до сих пор. Если в Минобороны верхи хотят, низы хотят, то среднее звено очень сильно проваливается. У нас нет школы сержанта, школы "зампотыла" (заместитель командира батальона по тыловому обеспечению, – "Апостроф"), все знания людей – это была глубокая теория. Нередко приезжают на войну и надевают маску – меня мобилизовали, я не знаю, как это делать. Моя задача, как советника замминистра обороны, наладить этот процесс.

Моя философия – не кричать об этом, не писать в Facebook, не докладывать начальству, я стараюсь решить эту проблему на месте.

Возьмем вопрос продовольствия: я еду в службу тыла, изучаю, как проходят заказы, знаю, что та самая верхушка сделала все, чтобы ребята на передовой питались нормально. Беру на себя функцию полевого ревизора, наверное, надо будет, как у Оли Фреймут, придумать таблички: "Вы прошли ревизию Воронковой" (смеется). Меня интересует только передовая, это зона моей личной ответственности и нашей команды. Поэтому я говорю – если у вас все хорошо, значит, я у вас могу покушать и переночевать. Это значит, что ваши условия вполне нормальные.

Мы можем сначала поругаться с зампотылу, но я хочу им объяснить, что это Минобороны платит деньги, а они – наши представители и должны требовать от поставщиков, диктовать им условия игры.

Я занимаюсь и ГСМ (горюче-смазочные материалы, – "Апостроф"), отслеживая жалобы ребят: где плохое масло для автомобилей, чтобы обеспечить независимую экспертизу для проверки качества.

В сфере медицины спасибо главе военно-медицинского департамента Андрею Вячеславовичу Вербе, благодаря нашей общей инициативе были созданы ревизионные группы, которые занимаются вопросом медицинских поставок. Допустим, идет ротация, заходят начмеды (начальник медицинской службы) на свои должности, чаще всего из-за банальной лени они не могут открыть и прочитать свои служебные обязанности. Поэтому приезжает комиссия в составе трех человек, проверяет, как ведутся амбулаторные журналы, как списываются просроченные медикаменты и прочее, если что, подсказывают, как и что делать. Это не только ревизия, но и помощь.

Такие ревизионные группы нужны всюду – по финансовой части, по вещам. Сейчас много жалоб, вроде подняли зарплаты, но не все людям понятно, поэтому финансист раз в полтора месяца должен поднимать свое мягкое место, выезжать в зону АТО, пусть не на самую передовую, но на командно-наблюдательный пункт, работать там с жалобами.
Я разучилась за эти три года бежать с криками "караул" и с шашкой наголо
Наталья Воронкова вспоминает историю, когда один из бойцов позвонил на горячую линию и заявил, что им не дают сыр и яйца.
"Я выяснила, что есть и дают.
Спрашиваю у хлопца: "Как же так?"
А он мне: "Да я на завтраки не хожу".
Ну да, не ходит, но позвонить на горячую линию и устроить скандал – может.
Это я к тому, что я разучилась за эти три года бежать с криками "караул" и с шашкой наголо, во всем надо разбираться", - говорит она.

Дебальцево - это мой личный ПТСР, моя личная память, эти люди, которых ты не можешь вывезти
Эвакуация из Дебальцево
Самый болезненный период для нас был – это Дебальцево и эвакуация мирных жителей; многие волонтеры тогда вывозили людей - и команда Хоттабыча, и Дианы Макаровой. Я понимаю, что было очень много спасенных жизней, но я также понимаю, сколько мы не спасли.

Помню историю, как мы подъехали к общежитию в Дебальцево, внизу был подвал, мы пытались уговорить людей уехать, и никто не согласился. Через неделю туда было прямое попадание и 20 погибших. И мы с этим живем.

У меня на телефоне до сих пор хранятся SMS-ки, у меня это до сих пор болит, когда люди писали: "Заберите мою маму, заберите мою бабушку". А через два дня: "Похороните мою маму и заберите хотя бы бабушку". Туда мы не успели, этого не удалось сделать, и от этого безумно больно. Спустя год после Дебальцево у меня под постом в Facebook написала женщина оттуда, как она обзванивала все горячие линии, МЧС, штабы, практически везде ей давали мой номер телефона и говорили – она занимается вывозом. Тогда работники МЧС стояли возле Артемовска (теперь – Бахмут), мы передавали им людей из Дебальцево, а они рапортовали о том, как они чудно работают и всех вывозят. Но подключились (к вывозу из города) только тогда, когда дали зеленый коридор.

Дебальцево - это мой личный ПТСР, моя личная память, эти люди, которых ты не можешь вывезти, потому что ты будешь 200, ведь там артобстрел, снайперы, ДРГ. А тебе оттуда пишут: "Я – отец шестерых детей, не надо забирать нас, заберите моих детей". И у тебя сердце разрывается, потому что ты не знаешь, как это сделать. Это хорошо, что нам тогда удалось сделать зеленый коридор, и тогда это должно было быть на три дня, и было письмо, подписанное со стороны России (согласие предоставить коридор, – "Апостроф"), и я это видела, а потом оно уже было подписано со стороны ДНР и ЛНР. Но когда русские офицеры увидели, какое количество людей выезжает в сторону Украины… они поняли, что уедет еще больше…

В Авдеевке, Марьинке и Красногоровке (Донецкая область) сейчас очень много детей. И если нужно, мы первыми будем там, чтобы их забрать.
Группа Эндрю
2 сентября 2015 года в районе населенного пункта Счастье (Луганская область) при до сих пор не до конца выясненных обстоятельствах была расстреляна сводная мобильная группа по борьбе с контрабандой: Андрей Галущенко, Эндрю, и сотрудник Государственной фискальной службы Дмитрий Жарук погибли на месте. Еще трое десантников и сотрудник СБУ были ранены. Эндрю был близким другом Натальи Воронковой. Кстати, в связи с этим резонансным делом и расследованиями в сфере контрабанды недавно покинул Украину журналист Алексей Бобровников, работавший на телеканале "1+1". Бобровников заявил, что вынужден был уехать из-за многочисленных угроз его жизни.

Очень больно то, что я на данный момент не понимаю, за что погиб Эндрю. Прошло больше года, я не говорю даже о том, что виновные не наказаны. Были очень громкие обещания, кто-то говорил, что это дело чести, и все это спустили на тормозах.

Мне болит и другое – ничего в стране с тех пор не поменялось. У нас контрабанда идет полным ходом, cейчас Армагеддон творится всюду: мобильные группы по борьбе с "контрабасом" вообще ликвидируют. Теперь зона АТО превращается в зону открытого зарабатывания бабла... Мне больно, когда невозможно собрать доказательную базу, когда не ведется оперативная работа СБУ, другими структурами, которые должны были бы этим заниматься.

Часто слышу вопрос: "Когда закончится эта война?" И всегда отвечаю: "Когда это перестанет быть выгодно".

По контрабанде: достаточно переписать всех, кто ездит в зону АТО, этих частных предпринимателей, отследить, откуда они товар получают и куда его везут. Было бы желание. И изменить 415 приказ ("Про затвердження Тимчасового порядку контролю за переміщенням осіб, транспортних засобів та вантажів (товарів) через лінію зіткнення у межах Донецької та Луганської областей", - "Апостроф"), чтобы их можно было ловить в серой зоне. А когда идет машина 12 тонн, неважно, сигареты или что-то еще везут в маленькое село на границе с серой зоной, мы все понимаем, что оно уйдет на ту сторону. Кому-то выгодно закрывать на это глаза. Все спущено на тормозах.

Ендрю: Сонечко, приїдь
Детский вопрос
Наталья Воронкова вспоминает, как как в ответ на акцию "Волонтерской сотни" "Вышиванка детям АТО" в центре социально-психологической реабилитации в Луганской области дети с особыми потребностями подготовили концерт. В этом центре живут дети-сироты, в основном с синдромом Дауна и ДЦП. "Это очень непростая категория. Мы приехали большой командой, —рассказывает Воронкова со слезами. — Я всех предупредила, чтобы не вздумали плакать, потому что у деток с синдромом Дауна может начаться цепная реакция, они тоже начинают плакать. Дети стояли на сцене и даже не могли держать в руках ленточки, потому что нарушена моторика, ленточки были привязаны к их рукам. И вот они начали петь "Заспіваємо пісню про Україну". И наш оператор, фотографы, водители рыдали взахлеб, потому что это было настолько искренне, от души".

Она рассказывает, как в этот центр недавно пришли местные чиновники и заявили, что хотят забрать часть помещения под детскую спортшколу. "Идея хорошая, но при чем тут центр? Мне рассказывали люди, которым я доверяю, что к ним пришли и заявили: "Хозяин сказал - надо". Какой хозяин? Мы куда вернулись?" – говорит она и с возмущением констатирует, что часть помещения таки у центра отобрали.

Корреспондент "Апострофа" был в одной из поездок с "Волонтерской сотней" в нескольких интернатах зоны АТО. Дети встречают Воронкову и группу везде одинаково: кидаются к ним, виснут на шее, обнимают, держат за руки и рассказывают, рассказывают обо всем и без умолку. А у них, волонтеров, заскочивших к детям на час, в глазах стоят слезы. И тогда они, чтобы не раскиснуть, торопятся расспросить о чем-то важном: "Ты написала новых стих? Расскажешь? Это твой рисунок? Какой красивый! Выросла из кроссовок? Покажи ногу. Можешь примерить мою обувь, чтобы я понимала, какой размер везти в следующий раз?" Всех знают по именам, и тут важно – не обделить вниманием никого, но им это удается.

Болит душа и за военных, когда их кто-то обижает. Конечно, есть такое – начальнику кто-то не понравился, стараешься разрулить ситуацию. Я всегда стараюсь выслушивать все стороны конфликта.

Иногда звонят и говорят – пропал мальчик. Я отвечаю: "Лучше для вас же, чтобы я его не искала". Потому что в 90% случаев, когда говорят, что на полигоне пропал боец, потом его находят в палатке в нетрезвом виде. Ну и, соответственно, к нему применяется самое жесткое наказание, потому что нельзя прощать такому мужчине, что его мама или жена сходили с ума, три дня мне рыдали в трубку, а он им в нетрезвом виде рассказывал, что ранен, а ему не оказывают помощь.

Спустя год дети поют украинские песни
Зубры ушли, остались динозавры
Думаю, волонтер не должен получать за свою работу деньги. В нашей команде никто не получает зарплату, и еще держатся, хотя многих мы потеряли; многие ушли из госпиталя, видя, кто приезжает – одно время госпиталь был завален "аватарами" с ранениями, полученными по глупости в том числе.

Кто-то из волонтеров коммерциализировался, то, что они делали бесплатно, теперь стало их бизнесом. Да, это неплохо, ведь они с этого заработка помогают ребятам.

Остались не зубры и даже не мамонты, а динозавры. Многие пытаются курировать власть, контролировать ее, но минус тут в том, что они не имеют большого опыта и свежей информации из зоны АТО. Надо понимать изменения и процессы внутри МО, как это работает, уметь играть по правилам МО, но добиваться своего. Это очень нелегко - зайти в нужные двери, что-то пролоббировать ради ребят.
Запас прочности
Хочу волшебную палочку, чтобы закончилась война
Наталья Воронкова шутит, что после работы с ней можно спокойно идти помощником народного депутата, и ни у одного не будет такой нагрузки. "Школа качественных помощников народных депутатов – всем добро пожаловать", - смеется она. Но признается, что ей самой тоже бывает нелегко.

Да, бывает, я впадаю в депрессию после зоны АТО. Скажу честно, когда еду туда, вижу указатели - Мариуполь, Волноваха, Бахмут, выдыхаю – я дома, я на своем месте, хотя это не совсем правильно. Бывает, сижу где-то с ребятами на передке, не слышу звукового сопровождения, напрягаюсь, потом где-то начинается стрельба и думаю – о, теперь нормально. Я бы уже давно ушла служить на контракт, но, чтобы помочь, надо балансировать – тут и там. Мне надо самой приехать, увидеть, пощупать, поговорить, выяснить причину.

Задор еще есть. Лучшее средство от депрессии - загрузить меня работой, она стимулирует. Когда мне говорят: "Воронкова, нужна твоя помощь!", я тут же включилась и понеслась. Иногда я шучу, что меня надо клонировать, но так, чтобы клоны были не хуже оригинала. Тогда я бы больше успевала. Ведь и мне надо хотя бы четыре часа в сутки спать, а иногда и этого нет. Заряжаюсь от ребят, от девчонок, но сейчас тяжело, не хватает помощи, не хватает людей.

Меня злит, когда я публикую постик о том, как выросла моя дочь, и он собирает 200 лайков, а когда делаю перепост со страницы "Волонтерской сотни" с просьбой о помощи, и он с трудом набирает 100 лайков, меня злит равнодушие людей. Я могу найти общий язык с любыми вредными людьми, но не с теми, кому все по барабану.

Другие истории участников спецпроекта "Профессия – волонтер"
Яна Седова
© Апостроф, 2017
Made on
Tilda